Аномалии личности

й, против тех, кто ведет иной, трезвый образ жизни. Недаром по-
этому «алкогольный юмор» называют иногда в психиатрической литературе «мрачным
юмором алкоголиков».
Надо отметить, что больные алкоголизмом вовсе не обладают реальным чувством
юмора. По мере деградации они становятся все менее способными уловить скрытый
смысл юмористического рисунка или текста. Зато смешное начинают усматривать в том,
что с точки зрения нормального восприятия не является таковым. При этом основным
предметом шуток неизменно остается выпивка и связанные с ней коллизии. Больные
охотно, с удовольствием рассказывают о своих приключениях в вытрезвителе, кто с кем,
когда, сколько, при каких обстоятельствах пил и т. п.
Не следует, однако, думать, что внутри «алкогольной компании» формируются
подлинно группоцентрические отношения. Напомним, что существование «компании»
обусловлено, скреплено в конечном итоге выпивкой, ее ритуалом, а не самим по себе
общением и поддержкой дружеских отношений. Внешняя оживленность и теплота,
объятия и поцелуи (столь легко, правда, переходящие в ссоры и жестокие драки)
являются по сути лишь атрибутами все той же иллюзорно-компенсаторной деятельности
- имитацией, нежели подлинной реальностью душевного общения. Со временем эти
формы имитации становятся все более стереотипными, заезженными, алкогольное
действо – все более свернутым, все менее опосредствованным, его участники – все
более случайными и легко заменимыми *.
Однако даже такая псевдогрупповая ориентация становится со временем пройденным
этапом, а широкие возможности для удовлетворения потребности, которые дает
«алкогольная компания»,- все более тесными. Больной отдаляется от определенной
«компании» и пьет с любыми подвернувшимися собутыльниками или один.
» Сходное и при других формах наркомании. Как отмечает А. Кроицер, в сообществах,
«коммунах» потребителей наркотиков люди со временем теряют имя, называя друг
друга просто «типами», а их отношения между собой точно характеризуют следующи

матери: «Ваш ребенок эпилептоид». «Мать,- продолжает Выготс-
кий,- насторожилась и стала внимательно слушать. «Это что же значит?» – спросила
она. «Это значит,- разъяснил ей психиатр,- что мальчик злобный, раздражительный,
вспыльчивый, когда рассердится, сам себя не помнит, может быть опасен для
окружающих, может запустить камнем в детей и т. д.». Разочарованная мать возразила:
«Все это я сама Вам только что рассказала» 25.
** Видимо, поэтому (что наблюдается не столь уж редко) проницательный психиатр-
клиницист, который по одному внешнему виду, даже жесту пациента тонко определяет
его душевное состояние, может при этом оказаться малоспособным к теоретическому
психологическому мышлению. И напротив, ученые-психологи часто обладают весьма
посредственным даром видения людей.
168
го» и «психического» (скажем, на примере влияния нарастающей инертности на
характер деятельности у больных эпилепсией), в третьих-выделение первичных и
вторичных нарушений психики (например, в ходе аномального развития ребенка) и т. д.
Какое место занимает описанный подход в ряду других методов исследования личности?
Большинство существующих методов независимо от их построения и способов
обработки полученных результатов объединяет направленность на изучение уже так или
иначе сложившегося, «ставшего» психологического явления. Констатируя наличие
определенной черты личности, выясняя характеристику ее психологических
составляющих, эти методы оставляют в стороне проблему возникновения данного
феномена, т. е. как раз то, что, как мы уже знаем, составляет главное условие его
психологического познания. Этот недостаток во многом относится, как мы видели, и к
такому важному научному методу, как лабораторный эксперимент. Сказанное, однако,
призвано не умалить значение эксперимента, а показать его место в познании личности,
то, что, как и любой другой метод, он имеет свои ограничения и свою область
применения. Самое тонкое экспериментирование не может заменить необходимости
теоретичес

й
общеобразовательной школы.
Значимой мерой профилактики в этом случае является своевременный перевод таких
детей во вспомогательную школу для умственно отсталых, где в значительно
удлиненные сроки (8 лет) они овладевают программой начальной массовой школы,
получают профессиональную подготовку по несложным видам труда в про-
мышленности, бытовом обслуживании и сельском хозяйстве. Практика показывает, что
эта мера значительно сокращает вероятность асоциального развития таких детей.
Психологи справедливо связывают это с удовлетворением возрастных потребностей
детей в самоуважении, в одобрении, которые постоянно фрустрируются в массовой
школе, ибо в массовой школе такой ребенок все время терпит неудачи в учебе, тогда как
во вспомогательной – он рядовой ученик в коллективе таких же, как он, ребят.
В этом отношении весьма показательна работа Л. Н. Поперечной и С. Я. Рубинштейн 24.
Ими были изучены две группы детей, перенесших в раннем возрасте органические
поражения головного мозга. В первую группу вошли те ученики массовой школы,
которых в свое время психологи и педагоги рекомендовали перевести во
вспомогательную .школу, но их родители категорически воспротивились такому
переводу. Ко вто-
278
рой группе были отнесены те, кто был вовремя переведен во вспомогательную школу.
Полученные спустя шесть лет катамнестические сведения показали следующее.
Вошедшие в первую группу, как и следовало ожидать, длительно не успевали в
массовых школах со всеми вытекающими отсюда последствиями. Многие из них в
подростковом возрасте без сожаления бросали школу и сбивались на путь асоциального
поведения, пьянства, оказывались в исправительно-трудовых колониях. Во второй
группе оказалось гораздо больше юношей и девушек с положительной направленностью
личности. Они работали, самостоятельно жили, строили собственные семьи. Авторы
описывают случаи, когда стойкая положительная направленность наблюдалась даже у
тех, кто после окончания школы-интерната вынужден был жить в од

ачно определяемое образование, а как образование структурно сложное, порой
внутри себя противоречи-
* В. В. Гульдан и В. А. Иванников экспериментально показали, что для психопатий
типичным является прямое следование часто случайно возникшей ситуации,
непосредственным влияниям внешних условий без учета соответствующего
вероятностного прогноза. Люди этого склада обычно опираются на очень короткий ряд
предшествующих событий. Если в норме этот ряд в специально организованных опытах
составлял 5-9 сигналов, то для психопатий – всего 2-3 «.
210
вое. В. Н.» Павленко предложила в этой связи различать по крайней мере две основные
подструктуры:
общую оценку собственной ценности (»я» как ценность) и оценку себя с точки зрения
удовлетворенности какими-либо конкретными качествами, возможностями,
способностями, достижениями. Первую подструктуру можно тогда условно
рассматривать как ценностную форму самооценки, вторую – как операционально-
техническую.
Исходя из предложенного разделения теоретически возможны следующие четыре
варианта соотношения названных подструктур: 1) высокая оценка себя как ценности
сочетается с высокой степенью удовлетворенности своими (операционально-
техническими) возможностями; 2) низкая оценка себя как ценности сочетается с низкой
степенью удовлетворенности своими возможностями; 3) высокая оценка себя как
ценности сочетается с низкой степенью удовлетворенности своими возможностями; 4)
низкая оценка себя как ценности сочетается с высокой степенью удовлетворенности
своими возможностями.
Согласно полученным экспериментальным данным 21, больные неврозом являют собой
яркий пример третьего из выделенных вариантов соотношения подструктур самооценки,
когда высокий уровень представлений о собственной ценности сочетается с низким
уровнем представлений о своих внутренних возможностях. Поэтому об их самооценке
можно говорить как о внутренне противоречивой, дисгармоничной, что и приводит к
столь разным мнениям специалистов, одни из которых говорят

ых ученых (Дж. Брунер, Р. Заззо, С.
Московичи, П. Фресс и др.), на смену засилья собственно экспериментальных процедур
должны
169

возможность проследить влияние самых различных вариаций условий на ход и качество
внутриличностных процессов. Варьирование условий, введение действия «независимых
переменных», порой кардинальным образом меняющих судьбу человека,
осуществляются при этом отнюдь не лабораторным, оторванным от контекста жизни
путем (что, впрочем, было бы и невозможно), но характером событий самой реальной
жизни, будь то внезапная болезнь, сдвиг социальных обстоятельств, нарушение
отдельных психических функций и т. п. По сути даже с достаточно строгой научной
точки зрения можно сказать, что речь идет об эксперименте, отличающемся от
лабораторного тем, что вмешательство в исследуемый процесс организуется и
осуществляется не самим исследователем, а обстоятельствами, нами фиксируемыми как
случившиеся, данные. Искусство состоит здесь, следовательно, не в создании и
варьировании стимульных ситуаций, а во-первых, в выборе из представляемого
патологией широчайшего диапазона и точной фиксации условий, необходимых для
проверки интересующих нас гипотез, и, во-вторых, в «чтении», интерпретации
происшедшего жизненного эксперимента. Сразу оговоримся, что подобный эксперимент
(его можно вполне подвести под рубрику того, что в литературе обозначается как
«эксперимент, на который можно ссылаться» или «эксперимент уже случившийся» 22)
отнюдь не противоречит эксперименту традиционному, лабораторному. Более того, и
это надо подчеркнуть сразу, они дополняют и даже подразумевают один другого, ибо
лабораторное поведение не может быть до конца понято вне жизненного контекста,
равно как существенные психологические детали нередко оказываются пропущенными в
анализе жизненного эксперимента и могут быть восполнены лишь в тонком
лабораторном опыте.
Итак, если до сих пор мы были заняты в основном тем, что старались подвести
общепсихологическую базу под изучение а
ЧТО

оде сама проблема внутреннего поиска отношения
к смерти и бессмертию затушевывается, подменяется задачей усвоения, принятия
готовых социальных оценок и штампов социальной памяти. Встав на эту точку зрения,
мы в известной мере уподобляемся полушутливой французской традиции именовать
избираемых в члены Академии «бессмертными», и тогда вековая проблема бессмертия
решается весьма просто – надо всеми силами и путями стараться стать академиком,
лауреатом, орденоносцем. Данный подход, конечно, весьма удобен, прост и безопасен:
уж если и ошиблись в присуждении «бессмертности» при жизни, так время покажет и
через 40-60 лет точно постановит, кто смертей, а кто нет. Однако удовлетворить жажду
понимания проблемы смерти и бессмертия такое решение не может, ибо нахождение не
устранимого смертью смысла жизни есть, повторяем, насущная потребность человека,-
потребность, ждущая своего удовлетворения в этой его жизни, в его индивидуальном
самосознании. И возникает она не из себя самой и не как извне заданная или кем-то
надуманная, но в силу объективных, неустранимых внутренних причин, а именно как
следствие действия основного родовидового противоречия между ограниченностью,
конечностью, заведомой уничтожи-мостью, смертностью индивидуального бытия и
всеобщностью, безмасштабностью родовой сути. Причем в фокусе данной проблемы это
противоречие достигает
47

порой наивысшего накала и драматизма. И понятно:
на смысловом уровне (в отличие от уровня социальных решений) оно должно быть
разрешено сейчас, для меня живущего, а не откладываемо на будущее, когда меня уже
не станет и кто-то иной (будь то единичное лицо или общество) ретроспективно оценит
мою жизнь.
Психология до сих пор этих проблем не касалась, и их исследование – дело будущего.
Но одно ясно:
главное и, пожалуй, единственно верное направление пути обретения подлинного
смысла жизни связано с выходом за границы узкого «я», служением обществу, другим
людям. Если человек «живет, отрекаясь от личности для благ

м отстаиваемых ориентации
высших слоев личности, собственно личностного уровня психического здоровья,
воспитанных, привитых, усвоенных ценностно-смысловых установок, т. е. от того в
конечном счете, как, в какой плоскости социального и нравственного бытия найдут
приложение одинаковые по своим клиническим характеристикам люди. И именно в
зависимости от выбора этих плоскостей и будет решена их судьба.
что подлинному развитию названные особенности могут служить лишь при
непременном условии соответствующих личностно-смысло-вых ориентации, т. е.
формула о необходимости снятия характера личностью остается в силе. Вообще следует
признать, что успех, эффективность тех или иных приемов деятельности не определимы
их обязательной принадлежностью какому-то одному или ограниченному числу
способов и путей, которые только и можно назвать единственно верными и
прогрессивными. В качестве полезной аналогии можно вспомнить в этом плане о
понятии «рассеивающего отбора», который «подхватывает и закрепляет каждую
отклоняющуюся вариацию, потому что всегда или почти всегда для нее находится
подходящее место в разнообразной и вечно меняющейся природной и общественной
среде; в каких-то условиях любая вариация может получить преимущество перед
другими» 22. Все наблюдающиеся вариации не случайны. Они несут свой смысл, свой
урок, порой горький, отрицательный, но все же нужный для истинного понимания
человека и мира. В этом помимо прочего особое философское значение и ценность
данных анализа отклоняющегося, аномального развития, ибо вне этих данных
фактически невозможно создание подлинно целостного представления о феномене
Человека.
ГЛАВА V
ОПЫТ ЦЕЛОСТНОГО АНАЛИЗА
АНОМАЛЬНОГО
РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ
В предыдущей главе мы рассмотрели действие некоторых единичных, отдельных
механизмов, относящихся к разным уровням психического здоровья. Но реальный
процесс развития всегда целостен, он движим не отдельно функционирующими
механизмами, а их сложным сочетанием, затрагивает чаще не оди

чно. В данном анализе не учитывались, например, существенные
различия между формами болезни и другие особенности клиники эпилепсии. Однако те
закономерности, которые мы наблюдали при формировании патологической
педантичности, достаточно типичны и для образования других черт больных
эпилепсией. В основе их формирования также лежит функционирование механизма
«сдвига мотива на цель», переход от «широкой»
182
к «узкой» деятельности, жесткое закрепление на одних и тех же способах выполнения,
«сокращение смысловых единиц деятельности» и др.
Возьмем, например, такую своеобразную черту больных, как злопамятность, которая
по-видимости противоречит сведениям о существенных нарушениях памяти и мышления
при эпилепсии 7. Действительно, эпилепсия – органическое заболевание, которое при
неблагоприятном течении ведет к достаточно выраженному слабоумию, снижению
продуктивности интеллектуально-мнестических процессов. Как же при этих дефектах
больные оказываются способными прочно и надолго запоминать?
По сути мы здесь сталкиваемся с двойным парадоксом. Первый парадокс возникает в
том случае, если следовать принятой в медицине логике прямых корреляций между
патофизиологическими особенностями болезни и феноменологией поведения. По этой
логике мы вправе ожидать, что органический процесс приведет к грубым мнемическим
нарушениям, тогда как на деле приходится констатировать во многих случаях цепкую и
долговременную память. Второй парадокс относится уже скорее к сфере психологии и
заключается в том, что тонкое экспериментальное исследование констатирует наруше-
ния, которые противоречат данным о жизненном (вне-лабораторном) поведении
больных.
Разрешить эти парадоксы возможно лишь обращением к психологическому анализу
всего процесса изменений личности при эпилепсии, и прежде всего роли в этом процессе
происходящих преобразований деятельности. Описанное выше редуцирование
деятельности, точнее, превращение некогда вспомогательных действий в
самостоятельные деятельности неи

ний. В нашем
же случае как источником исследования, так и ее конечным адресатом становится
реальная жизнь человека, клиника его целостного поведения. Опосредуют же процесс
выводимые психологические схемы и модели. Иными словами, целью ставится та
«дополнительная работа», о которой говорил Л. С. Выготский, т. е. выяснение того, что
в реальной жизни соответствует психологическим схемам и как с помощью этих схем
можно повлиять на реальную жизнь.
Теперь, после рассмотрения некоторых исходных теоретических и методологических
оснований изучения аномального развития личности, введения этой проблематики в
общепсихологический контекст, перейдем к данным конкретных исследований.
174
ГЛАВА IV
НЕКОТОРЫЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ АНОМАЛЬНОГО
РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ
1. «СДВИГ МОТИВА НА ЦЕЛЬ» КАК МЕХАНИЗМ ОБРАЗОВАНИЯ
ПАТОЛОГИЧЕСКИХ ЧЕРТ
Название параграфа, возможно, вызовет недоумение у знающих общую психологию.
Действительно, механизм «сдвига мотива на цель», наиболее тщательно описанный А. Н.
Леонтьевым *, традиционно ассоциируют, связывают с расширением круга мотивов,
появлением новых предметов деятельности, словом, с позитивными сдвигами в развитии
мотивационной сферы личности. «Рождение новых высших мотивов и формирование
соответствующих им новых специфических человеческих потребностей…- писал А. Н.
Леонтьев,- происходит в форме сдвига мотивов на цели и их осознания» ‘. Как можно в
таком случае связывать данный механизм с развитием патологическим?
Дело, однако, не в полемической заостренности предложенного названия (хотя признаем
здесь и некоторую долю этого), а в принципиальной для данной книги по-
* Сам феномен, ставший основой выделения данного механизма, известен в психологии
давно. Еще у В. Вундта мы читаем о «гетеро-гении целей», происходящей в тех случаях,
например, когда человек приступает к изучению иностранного языка для того, скажем,
чтобы иметь возможность немного общаться во время предстоящей поездки за границу с
местными жителями, т. е- ставя д

ом
отношении богатейшего архива литературно-художественных исследований. Еще более
серьезные препятствия возникают на пути выполнения третьего пункта. Искусственные
вариации условий протекания жизненного процесса, нужные нам для проверки
психологических гипотез, весьма ограниченны, причем не только и даже не столько из-за
ограниченности самих принципиальных возможностей и способов такого вмешательства,
сколько из-за элементарных этических соображений – нравственного запрета сколь-
нибудь серьезно, а тем паче кардинально менять ход личностного развития ради
внешних по отношению к этому развитию, в данном случае чисто научных, опытных
целей.
Эти и целый ряд других ограничений в значительной степени снимаются, когда мы
переходим к анализу аномального развития. Мы уже упоминали, что описания
отклонений в развитии личности представлены значительно богаче, чем описания
развития нормального. Парадокс современных представлений о личности как раз и
состоит в том, что мы куда больше знаем, по крайней мере в сугубо эмпирическом
плане, о ее аномалиях, нежели о том, что есть личность нормальная. Но пожалуй,
наиболее важное преимущество состоит в том, что область аномального развития дает
уникальную
159

возможность проследить влияние самых различных вариаций условий на ход и качество
внутриличностных процессов. Варьирование условий, введение действия «независимых
переменных», порой кардинальным образом меняющих судьбу человека,
осуществляются при этом отнюдь не лабораторным, оторванным от контекста жизни
путем (что, впрочем, было бы и невозможно), но характером событий самой реальной
жизни, будь то внезапная болезнь, сдвиг социальных обстоятельств, нарушение
отдельных психических функций и т. п. По сути даже с достаточно строгой научной
точки зрения можно сказать, что речь идет об эксперименте, отличающемся от
лабораторного тем, что вмешательство в исследуемый процесс организуется и
осуществляется не самим исследователем, а обстоятельствами, нами фиксир